Kazerun

Kazerun принадлежит глубокой географии Фарса, этой провинции, которая дала своё имя самой Персии (Pars) и была колыбелью династий Ахеменидов и Сасанидов. Расположенный к западу от Шираза, столицы провинции, город контролирует хорошо орошаемую равнину, вблизи озера Паришан и недалеко от руин Бишапура, города, основанного сасанидским царём Шапуром I в III веке. Эта древность поселения сразу же вписывает Kazerun в долгую историю, в которой персидский иудаизм считается одним из самых древних слоёв.

Исламские средневековые географы — Истахри, Ibn Hawqal, Muqaddasi, а затем Ibn al-Balkhi в его Фарс-наме XII века — называют Kazerun одним из главных городов Фарса, прославленным своей текстильной промышленностью. Город был знаменит своими изделиями из тонкого льна, экспортировавшимися в Египет и на Восток, так что его имя стало синонимом определённого качества ткани. Согласно Encyclopaedia Iranica, история Kazerun в последние десятилетия XIX века и далее была сформирована главным образом событиями, затронувшими всю провинцию Фарс [Encyclopaedia Iranica, « Kazerun ii. History »]. Это замечание имеет ретроспективную силу: маленький город всегда жил в ритме Шираза, от которого зависел в административном отношении, в торговле и, что касается евреев, в вопросах раввинской власти и общинного престижа.

Эта структурная зависимость объясняет положение религиозных меньшинств. В иранском мире провинциальная еврейскость тяготела к нескольким метрополиям — Исфахану, Ширазу, Хамадану, Йезду, Кашану — которые концентрировали школы, раввинские суды и крупных торговцев. Вторичные общины, такие как община Kazerun, образовывали цепь скромного присутствия, часто сводившегося к нескольким семьям, занятым ремёслами, мелкой торговлей, крашением или коммивояжерством. Городская ткань Kazerun с его базарами, караван-сараями и ремесленными кварталами предоставляла этим семьям ограниченное, но реальное экономическое пространство. Известность города как текстильного центра могла, кроме того, составить для еврейских ремесленников, специализировавшихся на крашении и ткачестве — ремёслах, частых в иранской диаспоре, — особенно подходящую профессиональную нишу для их традиционных знаний и навыков.

Чтобы определить местоположение Kazerun, необходимо сначала понять судьбу еврейства Фарса в его исторической полноте. Иранский иудаизм восходит к вавилонскому изгнанию и эдикту Кира II (539 г. до н. э.), царя Ахеменидов, чья гробница возвышается в Pasargades, в самом Фарсе. Эта древность придаёт персидским евреям исключительный статус: они принадлежат к числу древнейших диаспорных общин в мире, предшествуя на несколько столетий расцвету средиземноморского и западного еврейства, изучаемому современной историографией, будь то Севилья [Borrero Fernández, 1985], Лиссабон [dos Santos, 2011] или Ливорно [Lévy, 1996].

При Сасанидах, а затем после арабского завоевания VII века евреи Фарса интегрировались в обширное сообщество иудаизма под исламским господством, управляемого статусом дхимми и духовно подчинявшегося авторитету соседних вавилонских академий. Великий путешественник Benjamin de Tudèle, прошедший по Востоку в 1160-1170-х годах, свидетельствует о существовании многочисленных еврейских общин в областях и горах Персии; его заметки, хотя они касаются в основном крупных центров, подтверждают плотность еврейского населения Ирана в средневековую эпоху. Местное предание в нескольких городах Фарса связывает еврейское присутствие с самыми ранними временами изгнания.

Положение фарсских евреев пережило долгие циклы относительной терпимости и периоды угнетения. Приход династии Сефевидов в XVI веке, установивших ислам шиитского толка государственной религией, ухудшил статус меньшинств: понятие ритуальной нечистоты (наджас), приписываемой немусульманам, тяжело отражалось на повседневной жизни, ограничивая контакты, занятия и передвижения. Евреи Шираза и его области, включая Kazerun, подвергались на протяжении столетий волнам вынужденного обращения в веру, грабежам и кодифицированным унижениям. Эта долгая история уязвимости объясняет малочисленность и хрупкость провинциальных общин, выживание которых часто зависело от упорства. Здесь явствует различие судеб с еврейством османского Магриба или Средиземноморья, где западная модернизация XIX века глубоко трансформировала отношение к современности [Rubinstein-Cohen, 2011].

Упоминание Казеруна среди иранских населённых пункт с еврейским присутствием основано скорее на совокупности косвенных свидетельств, нежели на прямой и обильной документации. Согласно Encyclopedia of Jews in the Islamic World, иудаизм в Фарсе организовывался вокруг Шираза, с рассеянием спутниковых общин в городах провинции; Казерун, один из наиболее значительных из этих городов по величине и текстильной деятельности, вероятнее всего принадлежал этой сети [Encyclopedia of Jews in the Islamic World]. Справочная статья прямо относит Казерун к иранским населённым пунктам, упоминаемым средневековыми исламскими географами как убежище евреев.

Здесь надлежит осторожно сопоставить предание и архив. С одной стороны, арабская и персидская географическая документация описывает Казерун как процветающий, деятельный и космополитичный город, где торговля создавала интенсивный культурный обмен; такая городская среда естественно привлекала торговые и ремесленные меньшинства, и евреи регулярно встречаются среди них в иранском мире. С другой стороны, отсутствие внутренних источников — общинные реестры, раввинская переписка, сохранившиеся надгробные надписи — не позволяет составить точного представления о Казеруне в средневековый период. Мы находимся, таким образом, в режиме умозаключения: присутствие весьма вероятно, организация же остаётся гадательной.

Эта ситуация ничем не исключительна для вторичных общин исламского Ирана. В отличие от архивных фондов, детально документирующих жизнь общин, подобных Тлемсену, историю которого удалось проследить на протяжении тысячи лет [Schwarzfuchs, 1997] [Botbol, 2000], провинциальный иранский иудаизм известен нам главным образом через внешние и фрагментарные источники. Каирская генизa, столь богатая сведениями о еврейских торговых сетях в Индийском океане и Персидском заливе, упоминает ткани и товары, циркулировавшие через Фарс; вполне вероятно, что еврейские купцы из Казеруна или Шираза участвовали в этих торговых цепях, хотя мы не всегда можем назвать их поимённо. Само имя Казеруна, связанное с престижной тканью, циркулировало в коммерческом пространстве, где евреи были активными действующими лицами. Казеруская община проступает, таким образом, на границе видимого: её существование удостоверено контекстом, подтверждено упоминанием, но её институты редко поддаются детальному анализу.

За отсутствием источников, специфичных для Казеруна, жизнь его общины можно реконструировать по аналогии с документированными еврейскими общинами Фарса, особенно с наиболее известной общиной Шираза. Иранские евреи провинциальных городов занимались широким спектром профессий, тесно связанных с их статусом меньшинства: красильщики, ткачи, ювелиры, торговцы тканями, коммивояжеры, странствующие по окрестным сёлам, музыканты, винокуры и иногда врачи. В городе, славившемся льном и тканями, вероятно, еврейские ремесленники Казеруна нашли своё место в текстильной цепочке, в частности в красильном производстве, деятельности, часто предоставляемой евреям и другим меньшинствам в исламском мире.

Жизнь общины организовывалась, как повсюду в Иране, вокруг синагоги (knisā), обрядового бассейна (miqvé) и начальной школы (maktab или ḥeder), где дети учили иврит и Тору. Иудео-персидский язык, персидский диалект, написанный еврейским алфавитом, составлял язык культуры и благочестия, являясь опорой богатой литературы библейских переводов, комментариев и поэзии. Эта иудео-персидская культура, разделяемая от Бухары до Шираза, связывала небольшие общины, как община Казеруна, с единым духовным миром, несмотря на их относительную изолированность.

Еврейский квартал — иранский эквивалент магрибинского меллаха или иберийской худерии — обычно объединял семьи в ограниченном пространстве, одновременно служившем защитой и ограничением. Постоянные напряжения, слухи об осквернении и эпизоды насилия, отмечавшие историю евреев Фарса в XIX веке, особенно в Ширазе, не обязательно миновали и малые центры. Близость Казеруна к дороге на Бушехр, порту, через который проходили западные влияния и представители крупных еврейских организаций, тем не менее могла открыть небольшую общину внешним контактам. Можно встретить в других краях это движение открытости, благодаря которому общины переходили от традиционной восточности к современности — динамику, проанализированную историками средиземноморских еврейских общин [Rubinstein-Cohen, 2011] — но которая во внутреннем Фарсе осталась поздней и ограниченной.

В XIX веке Kazerun ненадолго выходит из документальной тени благодаря европейским путешественникам и расследованиям еврейских организаций. Справочная информация напоминает об этом: путешественники XIX века подтверждают наличие остаточной еврейской общины в Kazerun. Определение «остаточная» имеет решающее значение: оно указывает, что к этому времени община уже сократилась, став пережитком более древнего присутствия, без сомнения ослабленного эмиграцией, обращениями в другую веру и гонениями, затронувшими весь иудаизм Fars.

XIX век в Иране был для евреев периодом большой уязвимости при Каджарах. Рассказы миссионеров, дипломатов и путешественников — в частности те, что касались наблюдения религиозных меньшинств в районах Shiraz, Bushehr и Fars — повсеместно отмечают обнищавшие общины, подвергнутые насилию. Согласно Encyclopaedia Iranica, история Kazerun с последних десятилетий XIX века определялась главным образом потрясениями, затронувшими провинцию Fars в целом [Encyclopaedia Iranica, « Kazerun ii. History »]: небезопасность дорог, племенные конфликты, слабость центральной власти. В таком контексте маленькая еврейская община имела все основания сокращаться, её члены искали убежище в более безопасных центрах, таких как Shiraz, или рассматривали возможность эмиграции.

Деятельность Alliance israélite universelle, открывшей школы в крупных иранских городах с конца XIX века — Téhéran, Ispahan, Shiraz, Hamadan, — почти не коснулась маленьких городков, таких как Kazerun, слишком небольших, чтобы оправдать собственное школьное учреждение. Это отсутствие само по себе значимо: оно подтверждает маргинальный характер общины на рубеже XX века. Здесь пересечение традиции и архива становится сходимостью: память о древнем присутствии и документальное свидетельство пережитка согласуются в очерчивании кривой медленного угасания. Kazerun никогда не был крупным центром; его еврейская сущность была уже в XIX веке угасающим огоньком в созвездии Fars.

Судьба еврейской общины Kazerun в XX веке вписывается в большое движение, которое постепенно опустошало провинциальный Иран от его евреев. На протяжении первых десятилетий века вторичные общины в Fars теряли население в пользу Shiraz и Тегерана, где безопасность, занятость и общинные учреждения предлагали лучшие перспективы. Процесс урбанизации, открытие Ирана модернизму под властью Pahlavi, а затем создание государства Израиль в 1948 году ускорили рассеяние. Небольшие общины, такие как община в Kazerun, были среди первых, кто исчез, поглощенные крупными центрами или разложенные эмиграцией.

После исламской революции 1979 года основная часть оставшегося иранского иудаизма сосредоточилась в Тегеране, Shiraz и Ispahan, единственных городах, сохранивших действующие синагоги и структурированную общинную жизнь. От еврейского присутствия в Kazerun сегодня остается, по сути, только документальный след — средневековые упоминания, записи путешественников, старые статистические данные — и, быть может, несколько топонимов или воспоминания, погребенные в локальной памяти. Община не оставила великого памятника, знаменитой раввинской династии и собственных архивов, которые позволили бы описать ее внутреннюю историю, в отличие от богатых фондов, питавших изучение других диаспор [Муниципальные архивы Salé] [Messinas, 2012].

Это стирание ставит вопрос о памяти малых общин. Еврейская историография начала XX века, сосредоточиваясь на крупных центрах и крупных фигурах, долгое время пренебрегала этими второстепенными присутствиями; однако именно в их множественности разворачивается географическая реальность диаспорического иудаизма [Goldberg, 2000]. Переоценить Kazerun — значит признать, что карта иранской иудейности не сводится к ее метрополиям, но была составлена сеткой скромных общин, каждая из которых в соответствии со своими возможностями несла традицию. Память Kazerun сегодня принадлежит этой истории маргиналий: тонкой, трудной для постижения, но неотъемлемой части долгого повествования о еврейском народе на землях Ирана.

История евреев Казрина читается как история скромности. Провинциальная община Фарса, привязанная к городу, который средневековые географы прославляли за его текстили и торговлю, принадлежала к обширной и древней сети иранского иудаизма, но никогда не занимала в ней центрального места. Упоминания исламских географов и свидетельства путешественников XIX века очерчивают её контуры: подлинное присутствие, вероятно древнее, но уже в новое время сведённое к состоянию остатка.

Этот Великий Книга попыталась, исходя из тонких индексов и осторожных сравнений, восстановить месте этой общины в истории. За отсутствием собственных архивов Казрин остаётся во многом на границе документируемого: его еврейство засвидетельствовано контекстом и упоминанием, более чем подробным повествованием о его институтах. Но эта же осторожность имеет историческую ценность: она напоминает, что еврейская диаспора также писала множество маленьких городов, ремесленных посёлков, общин, оставивших лишь несколько строк в источниках.

Казрин угас, как и столько других еврейских присутствий в провинциальном Иране, поглощённый Ширазом и Тегераном, а затем рассеянный великими движениями XX века. От его общины остаётся лишь скромный отпечаток в энциклопедиях и учёной памяти. Собрать его в книгу — значит чтить это упорное постоянство еврейского присутствия в маленьком городе Фарса, от средних веков до порога современной эпохи — и спасти от забвения одно из самых скромных, но не менее подлинных звеньев огромной цепи персидского иудаизма.