Семья Tomaszewski

Чтение фамилии начинается с её морфологии. Tomaszewski состоит из польского имени Tomasz — это Thomas западных языков, происходящий из арамейского tĕʾōmā, «близнец» — и суффикса -ewski, варианта -ski, присоединённого к названиям мест. Имя буквально означает «тот из Tomaszew» или «из Tomaszów». Это польская локативная фамилия, обозначающая человека, родом из одного из многочисленных мест, называемых Tomaszew или Tomaszewo, образованных от имени Tomasz, само происходящего от Thomas [Geneanet]. Согласно Dictionary of American Family Names, это имя обозначает сына Tomasz — «близнеца» — или человека, пришедшего из Tomaszów [Dictionary of American Family Names].

Польская топонимия изобилует такими местами. Особенно два города оставили след в еврейской истории: Tomaszów Lubelski в провинции Люблин и Tomaszów Mazowiecki в Мазовии. Первый своим названием обязан самому человеку: в Польше Tomasz Zamoyski дал своё имя городу Tomaszów Lubelski, упомянутому впервые в 1615 году [Guild of One-Name Studies]. Эта деталь далеко не случайна для еврейской истории, так как именно по стопам Zamoyski, великого магнатского рода, здесь утвердилась процветающая община.

Привязать фамилию к месту — упражнение в осторожности. Как напоминают крупные ономастические справочники, одинаковая фамилия могла носиться как христианами, так и евреями, и её наличие в семье не обязательно подразумевает происхождение из того или иного конкретного города [A. Beider; L. Menk, Dictionnaires des patronymes juifs d'Europe de l'Est et judéo-allemands, Avotaynu]. Строгость школы Beider состоит как раз в том, чтобы установить для каждого имени, где оно было засвидетельствовано на рубеже XX века и какие этимологии правдоподобны, нежели поддаться искушению единственного и романтичного происхождения [A. Beider; L. Menk, Avotaynu]. Именно в духе этой взвешенности движется настоящая книга.

Чтобы понять, что означает польское еврейское имя, нужно прежде всего осознать масштабы мира, из которого оно происходит. С XV по XVIII век Польша стала убежищем и лабораторией ашкеназского иудаизма. С 1350 по 1881 год иудаизм Польши и России составлял самую большую еврейскую общину в мире [Antony Polonsky, The Jews in Poland and Russia, Volume I, 2010 ; ref:10]. Историки, писавшие на идише и создавшие в межвоенный период научное изучение этого мира — Meyer Balaban, Yitskhok Schiper, Refoel Mahler — документировали на основе цифр и архивных документов экономическую, культурную и институциональную жизнь этих общин [Meyer Balaban, Yidn in Poyln, 1930 ; ref:2] [Yitskhok Schiper, Di virtshafts-geshikhte fun di yidn in Poyln, 1926 ; ref:4].

Наиболее примечательной чертой этого иудаизма была его институциональная автономия. Организованные в kehillot с раввинскими судами, благотворительными кассами и школами, общины координировали свои дела вплоть до масштабов королевства через Va'ad Arba Aratsot, Совет Четырёх Земель. Эта община́льная архитектура была не просто администрацией: она воплощала две кардинальные добродетели традиции. Цдака — справедливость-благотворительность — институционализировалась в заботе о бедных, вдовах, сиротах и путниках; и кахал, управляя коллективом, делал участие в общественной жизни религиозным и гражданским долгом [Yitskhok Schiper, Kultur-geshikhte fun di yidn in Poyln, 1926 ; ref:3]. Именно в этой густой сети возникли, среди многих других, общины городов Tomaszów, и именно ей будущие Tomaszewski наследовали, ещё не имея имени, особый способ бытия в мире.

Экономика этих евреев основывалась на торговле, ремесле и аренде дворянских поместий. Экономическая деятельность, далеко не являясь простым заработком, понималась здесь в точном этическом контексте, регулируемом галахой: ссуда, залог, справедливая мера, честность веса и торговли [Yitskhok Schiper, Di virtshafts-geshikhte fun di yidn in Poyln, 1926 ; ref:4]. Талмудическое знание, наконец, достигло здесь вершин, и Польша стала в XVI веке одним из великих центров изучения Закона.

Из всех городов, которые могли дать начало этому имени, Томашув Люблинский располагает наиболее богато задокументированной еврейской историей. Его основание само по себе является проявлением жеста гостеприимства магната. Евреи Томашува впервые упоминаются в грамоте об инкорпорации, дарованной Томашем Замойским в 1621 году, которой они получили те же свободы, привилегии и обязательства, что и все прочие жители Томашува, без различия [Teatr NN, Tomaszów Lubelski – the shtetl]. Такое равенство статуса, редкое для той эпохи, говорит о каком-то отношении к иноземцу, которое город смог, на время, почитать: еврей не был здесь низведен, но принят как житель с полными правами.

Община быстро росла. В конце 1643 года шестьдесят домов Томашува уже занимали евреи. Первым известным раввином Томашува был Ноах, умерший в 1644 году; его преемником был Яков бен Ури Февюш, а затем пришли особенно Мордехай и Йеуда бен Нисан, последний из которых был автором халахического труда [Virtual Shtetl]. Эта раввинистическая преемственность — не просто список: она является духовным хребтом общины, непрерывной передачей Закона от учителя к учителю, с которой традиция связывает саму выживаемость Израиля.

Испытание не замедлило прийти. Организованная еврейская община существовала в Томашуве Люблинском с 1630-х годов, но она была почти полностью уничтожена во время погромов Хмельницкого в 1648 году; она была реорганизована в конце 1650-х годов [Encyclopaedia Judaica, via Jewish Virtual Library]. Восстановление, последовавшее за этими погромами — гзейрес тах ветат в памяти еврейского народа — свидетельствует о скромной, но стойкой добродетели: способности возвести дом учения и синагогу там, где все было разрушено. Члены общины добывали пропитание торговлей сельскохозяйственными продуктами, торговлей мехами и ремеслом портного [Encyclopaedia Judaica, via Jewish Virtual Library] — скромные занятия, в которых ежедневно проявлялось требование честности в торговле, предписанное халахой.

Книга памяти города, написанная выжившими, рисует портрет без снисхождения и потому тем более справедливый. Этот сборник о штетле Томашув Люблинский описывает место, которое не было особенно выдающимся, но которое, тем не менее, имело свою долю мудрецов, ученых и людей, почитаемых за их святость и благочестие; один из самых выдающихся великих раввинов Томашува позднейшей эпохи пришел туда из Чешанова [JewishGen, Yizkor Book of Tomaszów Lubelski]. Вот истинная мера добродетели: не исключительное великолепие, но обыкновенное благочестие скромной общины, держащейся против всех невзгод в своей жизни учения и молитвы.

Имя Tomaszewski, как и подавляющее большинство фамилий евреев Восточной Европы, молодо. До конца XVIII века польские евреи обозначали себя своим именем, за которым следовало имя отца — бен, « сын » — без固ного наследственного патронима. Именно современное государство, стремясь к переписи населения, налогообложению и воинской повинности, навязало фамилию. Это происходило волнами, в зависимости от того, какие державы разделяли Польшу. В части Южной Пруссии, остававшейся прусской — в провинции Позень — евреям пришлось принять фамилию в 1833 году [JewishGen, The Names of the Jews].

В сердце русской Польши обязательство наступило несколько раньше. Во многих польских провинциях евреев обязали зарегистрировать свою фамилию около 1821 года, и те, кто не подчинился до 1824 года, получили фамилии часто менее завидные, а то и смешные или грубые [Jewish Telegraphic Agency, о работе Bеider]. Огромная заслуга Alexander Beider в том, что он реконструировал, опираясь на оригинальные архивы, географию и этимологию этих имен. Его Dictionary of Jewish Surnames from the Kingdom of Poland строго придерживается географического принципа и содержит около 33 000 еврейских польских патронимов, извлеченных из оригинальных архивов [Jewish Telegraphic Agency] [A. Beider ; L. Menk, Avotaynu].

Выбор топонимического имени в -ski был далеко не случайным. Среди типов еврейских польских патронимов — образованных от имен, ремесел, прозвищ, мест — топонимы входили в наиболее почетные, так как вписывали семью в почетную географию, а не в прозвище, наложенное чиновником [A. Beider ; L. Menk, Avotaynu]. Выбирая или получая имя, связанное с Tomaszów, еврейская семья утверждала свои корни в польской земле. Следует подчеркнуть здесь, со всей методической осторожностью, что ту же фамилию носило и множество польских христиан: одна ветвь семьи Tomaszewski была ветвью клана Bończa и имела право носить герб Bończa [Guild of One-Name Studies]. Омонимия — это не родство; вот граница, которую честность обязывает напомнить.

В XIX веке города, носившие имя Томашув, как и все польское еврейство, пережили острое напряжение между традицией и ветрами современности. Еврейский городок — шtetл — был одновременно хранилищем старого порядка и театром его трансформации [Rachel Ertel, Le Shtetl. La bourgade juive de Pologne, de la tradition à la modernité, 1982 ; ref:7]. Две силы боролись за душу этих общин: хасидизм, движение пылкого благочестия, родившееся в XVIII веке и завоевавшее значительную часть польского еврейского общества [Glenn Dynner, Men of Silk: The Hasidic Conquest of Polish Jewish Society, 2006 ; ref:6], и светские движения, которые со второй половины века несли надежды национального и социального освобождения.

Томашув Люблинский предлагает поразительный конденсат этих процессов. На рубеже XX века еврейская община Томашува, полная жизни, насчитывала множество социальных и культурных институтов, политические партии и спортивный клуб; там издавалась еженедельная газета Tomaszower Cajtung, а в 1907 году в городе открылись местные отделения социалистического Бунда [Teatr NN, Tomaszów Lubelski – the shtetl]. Появление Бунда, этой еврейской рабочей партии, привязанной к идишу и классовой солидарности, иллюстрирует значительный поворот в понимании справедливости: традиционная цедака, акт индивидуальной благотворительности, дополнялась теперь коллективным требованием достоинства для рабочих [Jonathan Frankel, Prophecy and Politics: Socialism, Nationalism, and the Russian Jews, 1981 ; ref:8].

Это брожение вписывается в великое движение, описанное историками для всего региона между 1772 и 1914 годами: вход в современность, демографический рост, миграции, политическая дифференциация [Israel Bartal, The Jews of Eastern Europe, 1772-1881, 2005 ; ref:12] [Antony Polonsky, The Jews in Poland and Russia, Volume II, 2010 ; ref:11]. Там, где переданная традиция хранит память об окаменелом мире благочестия, архив открывает общество, изнутри преобразовавшееся, плюралистичное, спорящее о самом себе: именно на этом пересечении разыгралась судьба семей, носивших имя Томашув. Лучше всего эти общины сумели сохранить посреди потрясений — это была способность создавать институты — газету, школу, взаимопомощь, партию — чтобы заботиться о своих, не отказываясь от дебатов.

Мир, описанный в предыдущих главах, был уничтожен. Судьба Томашува-Люблельского, документированная с точностью, распространяется на все общины, от которых происходит это имя. В начале 1942 года гетто было закрыто; в марте того же года 500 местных евреев были отправлены в соседний трудовой лагерь в Чешанове, а затем, 22 мая 1942 года, депортированы в лагерь уничтожения в Белжеце [Virtual Shtetl]. Географическая близость катастрофы почти невыносима: местечко Томашув находилось примерно в семи километрах от Белжеца [JewishGen, Yizkor Book of Tomaszów Lubelski]. Эти семь километров резюмируют всю польскую Шоа.

Свидетельство спасшихся, собранное в Книге памяти, говорит о бедности и стойкости жизни веры вплоть до нужды. Еврейское местечко Томашув-Люблельский было маленьким, и бедность там была велика; однако люди не склонялись, не задавали слишком много вопросов, не обвиняли Бога, вели еврейскую жизнь и воспитывали своих детей [JewishGen, Yizkor Book of Tomaszów Lubelski]. В этом скромном сдержании есть добродетель, которую традиция называет эмуна — доверительная верность — и которая перед лицом уничтожения отказывается как от обвинения, так и от отчаяния.

От этого раздавленного мира осталась только дисперсия. Носители имени Томашевский, встречаемые сегодня по всему миру — само существование кириллических вариантов Томашевский и Томашевський, арабского написания توماشوسكي и еврейской формы טומשבסקי это напоминает — являются наследниками этой диаспоры в диаспоре, той, что порождена катастрофой [Antony Polonsky, The Jews in Poland and Russia, Volume III: 1914 to 2008, 2012 ; ref:9]. Писать их имя этими множественными алфавитами — это уже писать историю их изгнания.

По завершении этого пути линия Tomaszewski предстаёт не столько как генеалогическое дерево, сколько как сжатое выражение судьбы польского еврейства. Рожденная местом — одним из городов Польши, именуемых Tomaszów или Tomaszew, — движимая законами империи, которая около 1821 года обязала евреев принять фамилии, она вписала в свои шесть слогов укоренение народа в земле, которая его принял, воспитала, а затем стала его могилой.

Из всех достоинств, которые традиция Израиля пронесла сквозь века, именно это семейство выражало всего ярче одно из них — установленная забота о ближнем — цедака как структура. Ибо поражает постоянство, с которой евреи Tomaszowa, от устава благорасположения Zamoyski 1621 года до касс взаимопомощи и газет рубежа веков, проходя через упорную реконструкцию общины после резни 1648 года, делали коллективное дело святым долгом. Скромная община, без собственного особого блеска и по её собственному свидетельству, она сумела содержать свой дом учения, своих раввинов, своих бедных и детей, и вести « еврейскую жизнь » до семи километров от бездны. В этом она причастна самому скромному и самому стойкому достоинству памяти Израиля — тому, что заставляет общину, какой бы малой и уязвимой она ни была, оставаться до конца ответственной за каждого из её членов.

Имя остаётся. Написанное латинскими, кириллицей, арабскими или еврейскими буквами, оно хранит для того, кто умеет его читать, память о месте, о благочестии и о народе. Этой памяти и хотел отдать должное настоящий Великий Том.