Семья Rava

Изучение патронима Rava следует начинать с труда, в котором он зафиксирован. Samuele Schaerf в своей работе I cognomi degli ebrei d'Italia (Флоренция, 1925) составил систематический перечень еврейских фамилий Апеннинского полуострова, стремясь восстановить их происхождение — топонимическое, патронимическое, профессиональное или древнееврейское. Именно в этом контексте Rava фигурирует как засвидетельствованная итальянско-еврейская фамилия, что делает её прежде всего историческим объектом, а не только семейным преданием.

Итальянская еврейская ономастика подчиняется своей особой логике, сложившейся в условиях многовекового сосуществования общин внутри городов-государств и герцогств. Как показал Robert Bonfil в своём анализе еврейской жизни эпохи Ренессанса, евреи Италии никогда не представляли собой единого целого: к italkim — коренным жителям, наследникам древнего расселения, — на рубеже XIV–XV веков присоединились ашкеназы из германских земель, а после 1492 года — сефарады, изгнанные из Испании [Bonfil, 1994]. Эта стратификация отражается в именах: одна и та же фамилия может отсылать к разным миграционным пластам в зависимости от региона и эпохи. Bonfil также подчёркивает, что еврейская культура итальянского Ренессанса формировалась в постоянном напряжении между открытостью окружающему миру и верностью традиции — напряжении, чей едва различимый след несут в себе фамилии.

Форма Rava — краткая и вокалическая — допускает несколько взаимодополняющих интерпретаций. В ашкеназском ареале она могла возникнуть как акронимическое сокращение — приём, широко распространённый в раввинской среде, — либо как германский топоним, получивший итальянизированную форму. В северной Италии, особенно в Пьемонте и Ломбардии, где еврейские семьи прочно укоренились, Rava обнаруживает черты местной фамилии, органично вписывающейся в ткань местных диалектов. Такая пластичность — не документальный изъян: она свидетельствует о том, что семья врастала в языковую среду, которую делила с христианским окружением. За отсутствием единственного учредительного акта историк опирается на то, что установлено достоверно, — на фиксацию имени у Schaerf, — тогда как конкретные этимологические родословные остаются в области предположений.

Чтобы понять такую семью, как Rava, необходимо восстановить мир, в котором она сложилась как именованная lignée. Еврейские общины севера Италии — Пьемонт, герцогство Милан, Венецианская республика, папские легатства Эмилии-Романьи — пережили между XV и XVII веками насыщенную жизнь, отмеченную ростовщичеством, торговлей, медициной и замечательной интеллектуальной деятельностью. Bonfil описал, каким образом эти семьи, нередко объединявшиеся вокруг banchi (ссудных касс), пожалованных местными властями, выстраивали вокруг себя небольшие общины и финансировали синагоги, школы и переписку архивных документов [Bonfil, 1994].

Этот мир был надломлен тридентским разрывом. Bonfil напоминает, что учреждение гетто, начиная с XVI века, глубоко изменило условия еврейского существования в Италии, не угасив, однако, культурной жизнеспособности общин. Пространственное заточение отнюдь не уничтожило творчество — оно сосредоточило его: именно в гетто Венеции, Мантуи и Феррары расцвели еврейское книгопечатание, поэзия, литургическая музыка и талмудическая учёность. Семья, носящая имя Rava, развивалась бы в этих стеснённых, но плодотворных условиях, где самосознание передавалось через книгу столь же, как через кровь.

Положение этих семей находилось в прямой зависимости от территориальных властей. Герцогские пожалования, подлежавшие отзыву, обрекали общины на постоянную юридическую непрочность, которую возмещала мобильность, превращавшая итальянских евреев в посредников между городами. Этой мобильностью объясняется то, что одно и то же родовое имя встречается в разное время в различных землях: сначала в савойском Пьемонте, затем в тосканской орбите Ливорно — вольного порта, куда Медичи призвали еврейских купцов посредством Livornine конца XVI века. Lionel Lévy показал, как Ливорно стало узловым пунктом сефардско-итальянской сети, связывавшей христианское Средиземноморье с берберийскими регентствами [Lévy, 1999]. Вполне вероятно — хотя ни один из изученных здесь архивных документов этого не подтверждает, — что одна из ветвей имени Rava участвовала в этих тосканских и средиземноморских перемещениях.

Если память еврейской линии сохраняется, то прежде всего благодаря письменному слову. Италия была в этом отношении важнейшим очагом: здесь возникла первая еврейская типография, и традиция украшенного рукописного искусства достигла здесь редкого великолепия. Giulia Tamani, исследуя освещённые еврейские рукописи Италии, показала изощрённость мастерских, где переписчики, иллюминаторы и еврейские заказчики порой работали совместно с христианскими ремесленниками [Tamani, 2010]. Tamani отмечает, что еврейские рукописи, созданные в Италии, свидетельствуют о singular встрече между эстетикой Ренессанса и требованиями еврейской литургической традиции.

Это наблюдение открывает пересечение между Памятью и Историей. В мире заказчиков рукописей фамилии появляются в колофоне — этой заключительной подписи, где переписчик указывает дату, место и получателя сочинения. Колофоны составляют один из наиболее надёжных источников для документирования социального существования линии, поскольку укореняют имя в определённом времени и пространстве. Colette Sirat, в своём исследовании средневековой еврейской философии на основе рукописей, показала, сколь эти материальные свидетельства позволяют восстановить не только тексты, но и среду читателей и владельцев [Sirat, 1983]. Семья вроде Rava, если она заказывала или владела рукописями, оставила бы свой след в подобных упоминаниях — правдоподобная гипотеза, которую лишь систематическое исследование фондов (Parme, Vatican, итальянские муниципальные библиотеки) могло бы подтвердить.

Учёная передача знания не ограничивается предметом. Она есть также образ жизни. Maurice-Ruben Hayoun напоминает, что еврейская философия всегда мыслила себя как непрерывный комментарий, в котором каждое поколение перечитывает наследие в свете своего времени [Hayoun, 2023]. В этой перспективе носить имя, отсылающее к амора Rava — одному из величайших диалектиков Талмуда, — никогда не бывает нейтральным: это вписывает семью в интеллектуальную генеалогию не менее, чем в биологическую. Статус этой главы остаётся вероятностным: она описывает подтверждённый контекст культуры книги и предлагает — не утверждая — место, которое линия по имени Rava могла бы в ней занимать.

Судьба итальянских еврейских семей решалась не только на Апеннинском полуострове. Великая ось Livorno–Tunis–варварийские регентства притягивала с XVII по XX век купцов, раввинов и учёных мужей Италии к южным берегам Средиземного моря. Lionel Lévy посвятил основополагающие труды этой «португальской еврейской нации» Livorno и её тунисским продолжениям, показав, как grana — ливорнские евреи, осевшие в Tunis, — сохраняли там итальянский язык, обряды и фамилии перед лицом коренных twansa [Lévy, 1999 ; Lévy, 1996]. Lévy подчёркивает, что ливорнская община Tunis долго поддерживала особую идентичность, основанную на итальянском языке, сефардских литургических обычаях и средиземноморской торговой сети.

На западе алжирское еврейство предоставило иную почву для укоренения. Исследования, посвящённые Tlemcen и Sidi Bel Abbès, документируют общины, где смешивались коренной пласт, сефардские привнесения и, позднее, ливорнские и европейские влияния. Eliahou-Éric Botbol, прослеживая жизнь и судьбу еврейской общины Tlemcen, описывает раввинское общество, организованное вокруг своих наставников и институтов и глубоко отмеченное традицией [Botbol, 2000]. Archives rabbiniques de Sidi Bel Abbès хранят в свою очередь административную и религиозную Память общины Оранщины, где соседствовали семьи самого разного происхождения.

Причисление одной из ветвей Rava к этим магрибинским ареалам относится скорее к разряду правдоподобных гипотез, нежели установленных фактов. Оно согласуется с общей динамикой итало-средиземноморских перемещений: итальянская фамилия, засвидетельствованная в Livorno, могла через торговые связи и брачные союзы распространиться в направлении Tunis, а затем в Алжир под французской администрацией, где гражданские регистры XIX века закрепили имена окончательно. Там, где документация отсутствует, настоящий труд ограничивается указанием на правдоподобность подобных маршрутов, не придавая им достоверности, которой не гарантирует ни один из рассмотренных здесь источников.

XIX век в Италии стал веком эмансипации. С Risorgimento и объединением 1861 года евреи полуострова обрели полное гражданство — раньше и полнее, чем в большинстве европейских стран. Эта интеграция открыла еврейским семьям доступ к карьерам в государственном управлении, армии, университете и политической жизни. Итальянское еврейство, долгое время замкнутое в гетто, описанных Bonfil, преобразилось за несколько десятилетий в патриотическую буржуазию, глубоко привязанную к новой итальянской нации [Bonfil, 1994].

В этом контексте носители фамилии Rava приобрели общественную заметность. Поскольку эта форма засвидетельствована как итальянская еврейская фамилия [Schaerf, 1925], вполне закономерно, что она участвовала в этом движении социального восхождения, свойственном эмансипированным общинам. Данный период иллюстрирует парадокс, столь точно сформулированный историком идей Isaiah Berlin применительно к положению евреев в современности: противоречие между стремлением к полноценной национальной принадлежности и сохранением унаследованной особости [Berlin, 1973]. Berlin напоминает, что поиск принадлежности и верность особой идентичности определили современный еврейский опыт во всей его амбивалентности.

Эмансипаторный порыв был жестоко прерван фашистскими расовыми законами 1938 года, которые вытеснили евреев из государственной службы, школы и армии — прежде чем последовали преследования и депортации 1943–1945 годов. Итальянские еврейские семьи, сколь бы совершенно они ни были интегрированы, заплатили тяжёлую цену за этот разрыв. Документирование точной судьбы одной из линий Rava в эти годы потребовало бы обращения к общинным реестрам, спискам депортированных и муниципальным архивам — работа, выходящая за рамки источников, задействованных здесь, и которую данная глава обозначает, не претендуя на её исчерпание.

За пределами фактов, линия определяется тем, что она передаёт. Имя Rava, в силу своего талмудического звучания, побуждает задуматься о духовном наследии, которое может быть связано с патронимом. Léon Askénazi, «Manitou», блестяще показал, что еврейская идентичность воспринимается как слово и письмо в их неразрывном единстве, где каждое имя несёт в себе призвание [Askénazi, 1999]. Для Askénazi еврейская традиция сохраняется не как инертный депозит, но передаётся как живое слово, заново актуализируемое каждым поколением. Патроним становится тогда нитью этой передачи, связующей современного носителя с цепью учителей.

Armand Abécassis, исследуя еврейскую мысль от пустыни к желанию, настаивает со своей стороны на нарративном измерении идентичности: знать себя принадлежащим к линии — значит вписываться в повествование, которое предшествует индивиду и обязывает его [Abécassis, 1987]. Это прочтение придаёт полный смысл жесту Schaerf, переписывавшего имена: сохранить патроним — значит уберечь возможное повествование. И именно здесь Память приходит на смену Истории. Там, где архив умолкает, семейное предание, воспоминание, передаваемое из уст в уста, поддерживает живой идею о непрерывности.

Yerushalmi, однако, предостерегал об ограниченности этого упражнения: коллективная еврейская память носит commemorативный, а не историографический характер; она удерживает смысл скорее, чем фактическую подробность [Yerushalmi, 1984]. Настоящая глава полностью принимает этот свой регистр: она относится к переданной Памяти, а не к документальному установлению фактов. Она предлагает прочтение имени Rava как возможного духовного наследия — дань памяти великому учителю Талмуда, знак итальянских корней, веха средиземноморской диаспоры — не претендуя разрешить то, что лишь будущие архивные изыскания могут подтвердить.

Au terme de ce parcours, le nom Rava apparaît comme un point d'observation privilégié sur l'histoire juive italienne et ses prolongements diasporiques. Établi par Schaerf comme patronyme juif d'Italie [Schaerf, 1925], il s'enracine dans le monde des communautés septentrionales de la Renaissance décrit par Bonfil, se prolonge dans la culture du manuscrit et de la transmission savante éclairée par Tamani et Sirat, et s'inscrit, par hypothèse vraisemblable, dans les circulations méditerranéennes que Lévy, Botbol et les archives maghrébines ont documentées.

По завершении этого пути имя Rava предстаёт как привилегированная точка наблюдения за историей итальянского еврейства и его диаспорными продолжениями. Утверждённое Schaerf в качестве еврейской фамилии Италии [Schaerf, 1925], оно уходит корнями в мир северных общин эпохи Возрождения, описанный Bonfil, продолжается в культуре рукописи и учёной передачи знания, освещённой Tamani и Sirat, и вписывается — по правдоподобной гипотезе — в средиземноморские миграции, задокументированные Lévy, Botbol и магрибскими архивами.

Ce Grand Livre n'a pas reconstitué une filiation continue — entreprise que l'état des sources consultées ne permet pas. Il a préféré, fidèle à la distinction de Yerushalmi entre mémoire et histoire, cartographier honnêtement les cadres au sein desquels une lignée Rava a vécu et pu se transmettre, en séparant ce qui est établi de ce qui demeure probable, transmis ou conjecturé. Les pistes ouvertes — colophons de manuscrits, registres communautaires italiens, état civil colonial maghrébin, archives de la Shoah — dessinent un programme de recherche pour qui voudrait, demain, passer de la mémoire à l'archive. Car, comme l'enseignent Askénazi et Abécassis, porter un nom, c'est hériter d'une parole : la tâche de l'historien est d'en éprouver patiemment la vérité.

Эта Великая Книга не воссоздала непрерывной фiliation — задача, которую состояние изученных источников не позволяет решить. Она предпочла, верная различию Yerushalmi между Памятью и Историей, честно нанести на карту те рамки, внутри которых lignée Rava жила и могла себя передавать, отделяя установленное от того, что остаётся вероятным, переданным или предположительным. Открытые пути — колофоны рукописей, итальянские общинные регистры, магрибские колониальные акты гражданского состояния, архивы Шоа — очерчивают исследовательскую программу для тех, кто захотел бы завтра перейти от Памяти к архиву. Ибо, как учат Askénazi и Abécassis, носить имя — значит унаследовать слово: задача историка состоит в том, чтобы терпеливо испытывать его истинность.